Грэм ГРИН
Первый день путешествия по Либерии был для меня сплошным удовольствием потому, что все вокруг было ново и непривычно: наши гонки с темнотой, особый привкус теплой кипяченой воды, даже запах носильщиков... Этот горький дух смешивался с острым ароматом орехов кола -- носильщики поднимали их с земли и жевали на ходу; с едва уловимым запахом какого-нибудь цветка, незаметного в лесной чаще. Но, по мере того как усиливался зной, все запахи улетучивались, словно испаряющаяся с земли влага. Носильщики шли голыми, если не считать набедренной повязки, ручейки пота оставляли на черной блестящей коже извилистые следы. Они не выглядели силачами, у них не было уродливо развитой мускулатуры боксеров; тонконогие, как женщины, они обладали характерной стопой носильщика -- плоская, как огромная пустая перчатка, она ложилась на землю лепешкой; казалось, будто перенесенные грузы сплюснули ее, словно "peine forte et dure"1. Даже руки у них были по-детски тонкими. И когда они приподнимали на несколько дюймов пятидесятифунтовые ящики, чтобы дать отдохнуть голове, мускулы едва напрягались и были не толще веревки.
Мы находились на опушке огромного леса, покрывающего всю Либерию, кроме полосы шириною в несколько миль вдоль побережья. От пограничного поста в Фойя тропа пошла круто вверх; и, достигнув первой деревни, мы увидели под самыми хижинами густые заросли -- косматый зеленый поток, убегающий к морю; поток взбегал на горы, опускался в ущелья и широко разливался по долинам, а долины тянулись на сотни миль, и кроны высоких пальм торчали, словно метелки трубочистов.
=
___________________________________________________
* Грэм Грин путешествовал по Африке в конце 30-х годов.
=
1 "Б о л ь ж е с т о к а я и з л а я" (франц.) -- название пытки, некогда применявшейся в Англии к лицам, заподозренным в измене.
=
Хижины, как и на всей территории племени банде, были круглые, с остроконечными соломенными крышами; крыши выступали над пестрыми глиняными стенами, верхняя половина которых была выбелена. В такой хижине одна дверь, а иногда дверь и окно; посередине кучка золы: после захода солнца тут зажигается от общественного очага костер, заполняющий дымом единственную комнату; дым отгоняет москитов и в какой-то степени блох, тараканов и жуков, но не может отпугнуть крыс.
Все эти деревни очень похожи одна на другую; их строили на холме террасами, как средневековые города.
Обычно тропинка, по которой мы шли сквозь чащу, круто спускалась к ручью, куда жители деревни приходили купаться и стирать одежду, потом она так же круто поднималась, переходя в широкую утоптанную дорогу и выбираясь из лесного сумрака к ослепительному сиянию дня и островерхим хижинам, чьи силуэты четко рисовались на фоне неба. В центре поселка стоял дом старейшин, на окраине находилась кузница -- это были навесы без стен.
Да, почти во всех деревнях, где мне случалось останавливаться, было одно и то же: пригорок, ручей, дом старейшин и кузница, тлеющие угли общественного очага, которые носили от порога к порогу, когда наступала темнота; коровы и козы, стоявшие между хижинами; несколько банановых деревьев, походивших на высокие пучки покрытых пылью зеленых перьев. И все же ни одна деревня не казалась точным повторением другой. Как бы я ни был утомлен семичасовым переходом по диким, неприветливым зарослям, я не переставал любоваться поселениями, где мы устраивались на ночлег: меня покоряло мужество маленькой общины, едва поддерживавшей свое существование в этой лесной пустыне, -- днем ее изнуряло свирепое солнце, под лучами которого не спорилась никакая работа, а по ночам обступала тьма, полная злых духов. Любовь была здесь рукой, обвившейся вокруг шеи, судорожным объятием в дыму хижины; богатство -- кучкой кокосовых орехов; старость -- язвами и проказой; религия -- несколькими камнями в центре селения, под которыми покоился прах умерших вождей, рощей, где вили гнезда рисовые трупиалы, похожие на желтых и зеленых канареек, человеком в маске и соломенной юбке, плясавшим вокруг погребального костра. Это оставалось неизменным везде и всюду, менялись только степень приветливости к чужеземцам, глубина нищеты и острота обступающих страхов. Их смех и способность радоваться казались мне проявлением самого высокого мужества. Говорят, что любовь изобрели в Европе трубадуры, но вот здесь она жила, свободная от всех прикрас цивилизации. Они были ласковы с детьми (мне редко доводилось слышать, чтобы ребенок плакал, разве что при виде белого лица, и я ни разу не заметил, чтобы детей били); они были ласковы друг с другом, но в то же время не навязчивы; они не кричали, не скандалили и, не в пример иным европейцам, никогда не давали выхода раздражению в грубой ругани и беспричинных драках.
И это были те самые люди, о которых мошенники и торгаши с Берега говорили, будто им нельзя верить! "Черномазый всегда подведет!" -- повторяли они. Напрасно я позже твердил им, что ни разу не заметил ни одного нечестного поступка ни со стороны своих слуг, ни со стороны носильщиков или деревенских жителей; я встречал с их стороны только предупредительность, доброту и бескорыстие, которых никогда бы не нашел или по крайней мере не надеялся найти в Европе. Меня поражало, что я могу спокойно путешествовать в стране, где нет никакой полиции, с двадцатью пятью людьми, которые отлично знают, что в моем денежном ящике лежит столько серебра, что для них это было бы настоящим богатством. Мы уже покинули и британскую и французскую территорию, а темнокожее правительство на Берегу отнеслось бы к нашему исчезновению равнодушно да и было бы бессильно что-либо предпринять. К тому же нас считали безоружными: револьвер хранился в денежном ящике, я ни разу его не заряжал и никому не показывал; ничего не стоило инсценировать несчастный случай на каких-нибудь плетеных мостках; но, и не прибегая к крутым мерам, было бы совсем уж просто потерять денежный ящик или бросить в чаще на произвол судьбы нас самих.
Легко себе представить, что думали по этому поводу белые на Берегу: "Несчастный идиот, -- думали они, -- он даже не понимает, как его надули!" Но меня никто не "надул"; за все время у меня не случилось даже самой безобидной кражи, хотя в каждой деревне жители часами толпились в отведенной для нас хижине, где кругом валялись все мои вещи: мыло (величайшая ценность в этих местах!), бритвы, щетки.
"Негр может прослужить у вас десять лет, а в конце концов он вас все-таки надует". -- И, отставив пустые стаканы, собеседники отправлялись по раскаленной улице в свои лавки, подумывая о том, кого бы сегодня надуть по всем правилам коммерции. "И ни малейшей привязанности, прослужи он у вас хоть пятнадцать лет, -- добавляли они в заключение. -- Ни тени привязанности". Они всегда ожидали получить от этих людей больше, чем им давали. Они платили им за услуги, а привязанность хотели получить в качестве бесплатного приложения.
...Я надеялся добраться до миссии часам к пяти, но в пять часов мы оказались еще на одном пригорке, возле еще одной группы хижин и надгробных камней, а внизу по-прежнему расстилалась лесная чаща. Кругом был разложен хлопок для просушки, и какое-то деревцо задорно протягивало к небу бледно-розовые цветы. Кто-то указал нам белое здание миссии -- оно выделялось на фоне темного леса, освещенное вечерним солнцем. До него было по меньшей мере часа два ходу, и наш марш еще больше, чем прежде, превратился в состязание с надвигающейся тьмой, и тьма едва не выиграла. Она опустилась на нас, как только мы вышли из леса и двинулись по банановой плантации у подножия Мозамболахуна; а когда наше шествие во главе со старым поваром в длинной белой магометанской одежде (в руках он держал связанную курицу) достигло первых хижин, уже совсем стемнело и похолодало. Во всех хижинах горели костры, и едкий дым стлался над узкими тропками, но язычки пламени манили, как родной очаг, -- здесь, в Африке, они заменяли огни английских деревень, светящиеся за красными шторами.
=
Перевод Е.Голышевой и Б.Изакова
=
1960
